Интервью с уполномоченным по правам человека Луганской Народной Республики Анной Сорокой.
Как вы сейчас, спустя годы, оцениваете события 2014 года? Что было главным мотивом лично для вас?
— Идет 13-й год нашего противостояния с государством-агрессором, которое нежданно-негаданно для на тот момент еще собственного народа в 2014 году развязало войну, и в противовес собственной конституции, статье 17-й, применило вооруженные силы Украины против мирного населения. Поэтому для тех, кто понимал, для тех, кто чувствовал эту ситуацию, она в некоторой степени была предсказуема. Единственное, конечно же, мы до конца не понимали масштаба, в который выльется данное противостояние. И что будут столь кровавые бои, и что лето 2026 года станет одним из самых тяжелых периодов нашей борьбы начиная с 2014 года, потому что по сравнению со всеми годами такого еще не было, чтобы мы оказались, я бы сказала, столь безрукими, чтобы не дойти до каждого человека, не иметь возможности выехать по первому зову, по первой необходимости. Потому что все-таки беспилотный летательный аппарат – это даже не миномет и не тяжелая артиллерия, где ты понимаешь, куда и как будет лететь. То есть, тренированные люди они ведь уже прекрасно это все понимают, а здесь все непредсказуемо. Наверное, вот так отвечу. Собственная мотивация... Мотивация была одна: казалось, что имеющиеся знания в области международного гуманитарного права, криминалистики должны помочь этой земле пережить страшные времена. Хотелось принести какую-то пользу просто-напросто. Плюс, скажу честно, я до 2014 года себя мыслила и ощущала совсем другим человеком, а вот весна 2014 года открыла какие-то новые грани и характера, и возможностей, поэтому, наверное, в этой новой ипостаси оно и потянуло так.
Как изменилось Ваше отношение к происходящему после начала специальной военной операции? Вообще, изменилось ли?
— Конечно, мы в 2022 году были воодушевлены тем, что мы пошли вперед. Но честно скажу – это мое лично субъективное мнение – сейчас, оглядываясь назад, понимаю, что к такой операции надо было более тщательно готовиться, прежде всего нам здесь, на нашей территории. Понимая, что армия будет освобождать наши территории, что современная война – это война, которая не оставляет камня на камне от населенных пунктов, что будет много и людей, которые эвакуируются, и людей, которые погибли, и которые ранения получили… В некоторой степени, честно скажу, были, наверное, не готовы к столь трагичному масштабу. В целом мы понимаем, что планы быстро дойти до Киева не сбылись просто-напросто, и сейчас, мне кажется, надо было бы все усилия кинуть на то, чтобы каким-то образом смягчить все тяжелые последствия войны и какие-то более действенные правовые механизмы оставить здесь, в наших новых четырех регионах. Например, о чем говорю: считаю, что полноценное российское законодательство в прямом смысле еще не имеет возможности полноценно здесь развиваться, прижиться, потому что есть ряд особенностей. Например, наша, так называемая, красная зона, прифронтовая: мы вообще не можем говорить о каком-то полноценном законодательстве там. Не то что <законодательстве> Российской Федерации, в тех ограничениях даже вообще просто говорить о нормальной жизни. Поэтому про какое законодательство мы здесь говорим? Человек идет на работу – муниципальный служащий, например – в администрацию Кременной. Спасибо, что дошел. Спасибо, что поработал в подвале. Под обстрелами. Если свет есть – это вообще отлично. Спасибо, что дошел домой, пережил день, ночь и снова пришел на работу. Но это не жизнь. Это называется выживание в условиях жесточайшего вооруженного конфликта. Поэтому говорить о каком-то полноценном законодательстве, конечно, тяжело. Плюс, наверное, все-таки вооруженные действия они подразумевают какие-то особые механизмы, влияющие на судьбу тех, кто сейчас удерживается на территории Украины. Я говорю и про гражданских, и про военных. Все-таки у нас эти процессы… Вот, например, Луганских, Донецких пацанов с нашей регистрацией не меняют уже четвертый год. Потому что Украина лицемерно прикрывается формально-юридическим подходом к понятию гражданства и непризнанию нас с точки зрения международного права. Я тут смеялась буквально позавчера: получила письмо с Украины – передали люди. Так вот, я для них «так званий «уповноважений» - в кавычках – з прав людини в ЛНР». «Так званий»… То есть, «так называемый «уполномоченный» по правам человека в Луганской Народной Республике». О каких механизмах мы говорим? То есть, мы здесь для них не люди, все наши механизмы правовые, какие-то социальные, еще что-то там – это все нерабочее, это все какие-то фантастические вещи, придуманные и вообще незаконные. Поэтому, на мой взгляд, все-таки требовалась какая-то определенная мобильность в плане проработки этих правовых механизмов, которые смогли бы смягчать эти все тяжелые последствия войны. Какой-то, может быть, один действующий большой нормативный правовой акт, который бы регламентировал наши сферы жизни в условиях вооруженного конфликта, специальной военной операции, что-то еще. Потому что мы не можем отделять войну от людей, к сожалению, особенно тех, которые там находятся. Люди в ней живут просто-напросто. И, причем, в войне не как, например, вооруженные действия, специальная военная операция, нет, я говорю про состояние вокруг. Обстановка, обстоятельства, какие-то материальные вещи, понимаете? Разрушенные дома, отсутствие света, воды, связи, невозможность вызвать экстренные службы, невозможность просто сесть в автобус и приехать куда-то, невозможность пойти ребенку в школу, невозможность родить спокойно ребенка в этих обстоятельствах. Но вот это все – это уже состояние души и жизни, понимаете? И это большим словом называется – война. Потому что по-другому – специальной военной операцией – это уже не назовешь. Жизнь человеческая она уже в войне, она в войне со всеми окружающими предметами, даже природой иногда, понимаете? Поэтому вот так, наверное, оцениваю специальную военную операцию. И хорошо, и плохо. Потому что уже время проходит, и понимаю, что люди устают находиться в этом напряжении. Наши военнослужащие уже 4 года в тяжёлых обстоятельствах находятся. Им низкий поклон, а нам терпения и еще раз терпения, но это же тоже всё не бесконечно, к сожалению...
Какие гуманитарные акции проводит аппарат уполномоченного по правам человека, и как Вы оцениваете их эффективность?
— Во-первых, деятельность уполномоченного она сама по себе гуманитарна. Поэтому каких-то отдельных акций нет смысла и организовывать вокруг себя. В целом, в любом случае, для меня приоритет – это люди. Не что-то еще, не политика, нет. Только люди. Их самочувствие, их жизнь, их жизнеобеспечение. Наверное, это самое главное. Поэтому все направлено на это. Кроме ежедневных приемов здесь, мы выезжаем, мы работаем в плане улучшения законодательства, участвуем в разработке постановлений, которые как раз смягчают последствия войны. Помогаем людям, находящимся в пунктах временного размещения. Постоянно пытаемся быть на связи – хоть сейчас физически тяжело выехать – с людьми, которые на прифронте продолжают жить. Постоянно беседуем с нашим руководством о том, что надо ускоряться все-таки и говорить о переселении наших людей, которые находятся в красной зоне уже пятый год. Это все есть гуманитарный характер. Я не могу себя просто от слова «гуманность» вообще отделить, поэтому вся сфера деятельности и полномочий направлена на гуманность, на улучшение качества жизни человека.
Каким вы видите будущее ЛНР и её жителей в ближайшие 5-10 лет?
— К сожалению, или в условиях военного времени, или в попытке наладить жизнь. То есть, такое поствоенное миростроительство.